Утром Коганехико и Широганехико принесли в его комнату тёмно-синюю накидку с алыми шнурами, таким же алым подкладом, скрывавшимся за строгостью верхнего слоя, и золотом вышивки по краю. Разглаживая складки, они, перебивая друг друга, рассказывали, как проходила омиай Кайена, надевавшего её в последний раз, как позже он безумно влюбился в свою жену, хотя первые два месяца они даже не разговаривали. Уснуть Ичиго сегодня так и не удалось, однако, рассматривая вышивку, он почувствовал, что наконец смог освободиться от навязчивых мыслей. Он был не первым в такой ситуации, не он будет последним. Осталась лишь уверенность: никто и ничто не сможет заставить его, последнее слово всё ещё остаётся за ним.
[indent]

Куросаки пришёл в поместье Кьёраку чтобы сказать «нет». Чётко, ясно и окончательно. Чтобы разорвать эту абсурдную цепь обязательств, надетую на него без спроса.
А потом он увидел её. И всё его железное намерение треснуло по швам, как пересохшая глина.

Она сидела, собранная в идеальный, хрупкий бутон из шёлка, золота и отточенных манер. Рыжие волосы, такие же, как у него — единственное, что говорило о возможном родстве душ, — были убраны, укрощены. Но он видел не это. Он видел напряжение в линии её плеч, и мысль об отказе вдруг показалась не освобождением, а актом глупого, детского вандализма перед чем-то, что было намного древнее него. Он прошёл через открытые слугами сёдзи, поклонился и сел на дзабутон, положив меч рядом: Зангецу глухо звякнул под слоями обернувшей его ленты.

— Здравствуй… Можно просто Ичиго. — если бы Тацки увидела его сейчас, она умерла бы со смеху. Он, принимавший шоколад на день святого Валентина с вежливым безразличием короля, щедро делясь им потом с менее удачливым Кейго; он никогда не испытывавший недостатка в словах, сейчас не знал, что сказать. И дело было не в том, что Гандзю оказался прав, он — неотёсанная деревенщина. Он просто наконец-то понял. Понял все те дурацкие, пафосные истории отца о дне, когда тот встретил маму. Это была не любовь с первого взгляда. Это было знание, предчувствие. Тихое и неумолимое. Предчувствие, что эта девушка, сейчас такая далёкая и чужая, однажды может стать твоим самым близким солнцем. Если, конечно, даст тебе шанс.

— Я так и не успел поблагодарить твоего отца за помощь на Соукиоку. Справился бы в любом случае, но всё равно спасибо и ему, и капитану Укитаке. — конечно, это даже по его меркам очень самоуверенно, однако сейчас казалась настоящей правдой: это был первый день после достижения банкая, перехода на новый уровень. Сила хлестала через край, ему казалось, что он мог всё, эйфория стирала границы, и пределов не существовало, несмотря на очень слабый контроль. Он уложил троих лейтенантов раньше, чем понял, что делает. Победить Главнокомандующего не ощущалось невыполнимой задачей. И воспоминание об этой, переполнявшей его силе, стало таким необходимым сейчас катализатором.

— К чёрту всё, — шумно выдохнув, Куросаки тряхнул головой, и подтащил дзабутон ближе. — Я не знаю, как у вас принято, не знаю, чего ты от меня ожидаешь и как правильно, но не вижу смысла ни в официозе, ни в том, чтобы разговаривать через всю комнату. Тем более со своей невестой. — слово повисло между ними странным ощущением недосказанности, но едва ли это уже могло смутить Куросаки, который не привык сомневаться. Он, как обычно, бросал вызов всему миру. И мир мог подавиться своими возражениями, если они у него были.

— Меня зовут Ичиго. Я терпеть не могу, оякодон, потому что отец готовил его всё моё детство, пока его не выгнали с кухни... Я дерусь лучше, чем учусь, а учусь лучше, чем многие думают. У меня есть две младшие сёстры: Карин и Юзу, а отец оказался бывшим капитаном десятого отряда и членом клана Шиба, хотя я всегда считал его только хорошим врачом и отцом, который слишком часто ведёт себя несерьёзно… У меня есть друзья: Чад, Исида и Орихиме, которые не отпустили меня одного и помогли спасти Рукию от казни, к которой её приговорили из-за того, что она передала мне свои силы, помогая защитить семью. Это всё, чего я хотел, пока не узнал, что тут у меня тоже есть семья. И есть… есть ты… Честно говоря, в том мире, где жил я, эта помолвка - пережиток прошлого. Но я не хочу тебя обижать. Так что давай просто поговорим. Как два нормальных человека, — Куросаки сделал паузу, поднял глаза от своих рук, где только сейчас заметил мозоли от меча, россыпь мелких ссадин и синяков, а затем посмотрел на Рейко, отмечая не только то, что она была красива, но и формальность всего, что он видел. Это его совершенно не устраивало. Тридцать градусов... Чёрт, да он в жизни никогда так ровно не наклонялся, сколько бы учителя ни бились над его воспитанием. Его собственный кивок был резким, коротким, больше похожим на выпад. Таким же прямым, лишённым осторожности, был и взгляд.
Воздух между ними наэлектризовался, сладкая затхлость церемонии уступала место чему-то острому, свежему и настоящему.

— А теперь твоя очередь. Выбрось из головы всё, что ты обо мне слышала. Забудь про помолвку, про долг, про эту комнату. Скажи мне то, что сказала бы человеку, который решил с тобой познакомиться. Что мне стоит знать о тебе? Что ты обо всём этом думаешь?

Это было предсказуемо. Ожидаемо. Так почему же все так удивились, когда это произошло? Когда он изменился, перестал изводить себя постоянным «хорошо-плохо», а начал просто делать то, что хотел делать? Зачем они пытались его вразумить, если Сэм уже проходил через все это? Наивные. Надо было сразу запереть, приковать покрепче или попытаться уничтожить. Хотя, кого он обманывает? Они бы не смогли. Никто из них.

А потому сейчас он – Дин – словно взбесившийся зверь, крушит обстановку бункера, потому как злость и ярость буквально застилают глаза. Потому, что попадись ему сейчас хоть кто-то под руку, тот рискует расстаться с жизнью в мгновении ока.

Часть его, кажется, еще пытается зацепиться за ускользающую, словно вода сквозь пальцы, человечность. Но и она постепенно замолкает, словно смирившись, на самом деле просто потонув в буре гнева. В океане его внутренней тьмы. Он хочет, пока еще хочет, чтобы они ушли. Отчаянно хочет, чтобы были как можно дальше от него. Потому, что среди них дети, потому, что они все – его семья. А он привык защищать свою семью. До конца.

Но чем больше времени проходит, тем злее он становится, и слепая ярость буквально выжигает его изнутри. Жажда убивать становится просто нестерпимой, и он кричит. Орет так, что глотку начинает нещадно саднить. И красные огни запертого бункера не помогают. Только больше раздражает. Глупцы. Решили запереть зверя, но вместе с тем – заперли себя с ним.

- СЭМ! Запереть бункер – не лучшая идея, ты не думал? – остаток самообладания уходит на попытку вразумить, помочь спастись. И вот уже настрой меняется, и на сцену выходит безразличие и даже некий азарт. – Я найду вас, детишки! – злорадный смешок срывается с губ, и этот момент, кажется, ставит точку. Жирную точку, отделяющую охотника от падения в бездну. Непроглядную бездну собственной души.

Очередной предмет мебели летит в щепки от удара клинком. Мало. Слишком мало. Нужна кровь. Нужна жизнь…

- Ну куда вы все разбежались, а? А как же веселье? Давайте, ну! Поиграем!

Он идет по коридору, когда из-за угла на него буквально налетает Шеви. Девушка, явно не ожидавшая чего-то подобного, врезается прямо в него и пытается отскочить, отстраниться. Не так быстро, красавица. Пальцы сами сжимаются на хрупких плечах, сохраняя дистанцию. Взгляд скользит по лицу, узнавая черты, познавая их заново.  Эта девушка вызывала у него теплые чувства. Должна вызывать. Но их нет. Нет ведь? Последняя капля человечности, словно утопающий за соломинку, цепляется за отголоски той теплоты, понимая, что если и это не поможет, то не поможет уже ничего.

- Далеко собралась, пташка? – взгляд блуждает по точеной фигурке и вновь возвращается к лицу. Скользит по губам, сжатым в тонкую нить, выдавая страх обладательницы. Поднимается выше, к глазам, и на них замирает. Там, в глубине карих омутов, плещется целая гамма эмоций. То, чего он сам сейчас практически лишен. Страх, нет, даже ужас, боль [это от удара?] и что-то еще. Что-то, отчего даже у него – еще не демона как такового, но уже почти не человека – слегка щемит где-то внутри. И вот этого «слегка» хватает на новую попытку. Он ослабляет хватку, позволяя ей вырваться. Сам отступает на пару шагов.

- Это было глупо. Смертельно глупо, - старательно сдерживается, чтобы вновь не потерять эту нить, этот шанс. – Чем вы думали, запирая бункер? Чем ТЫ думала, бросаясь сюда? – всплывший откуда-то из недр сознания страх грозит потопить хрупкий плот оставшейся человечности, уничтожая то, за что Винчестер еще пытается бороться. – Тебе нужно убираться отсюда. Разблокируй двери и ВАЛИТЕ ОТСЮДА! – буквально орет на нее, теряя самообладание. Ошибка, какая ошибка… Волна ярости мгновенно накрывает с головой. Метка на руке горит победно, жжет нестерпимо, нашептывает: «Убей!» И Дин подчиняется, не в силах противостоять. Делает замах, но в последний момент успевает перенаправить удар в первый попавшийся деревянный предмет – стеллаж со старыми книгами. Они сами поставили его сюда, это казалось удобным местом. Возможно, так и есть. Удар немного остужает пыл, что точно хороший знак в сложившихся обстоятельствах. Кажется, он даже разрубил пару фолиантов. Плевать. Рука по-прежнему горит, а Метка – шепчет. Ведь дерево и бумага – не та жертва, что нужна древнейшему проклятью. Лишь кровь способна хоть немного заглушить это безумие. Вернуть хоть крупицу покоя внутреннему зверю.

Он делает шаг назад, выдергивая клинок из древесины, пытаясь успокоить внутреннего убийцу. Палача. Он ведь всегда причинял людям только боль. Особенно близким, разве нет? Пытался спасать одни жизни, но рушил другие. Что же удивительного в том, что Метка Каина – знак первородного убийцы – так хорошо к нему прижилась?

Охотник [пока еще] разворачивается к девушке. Кажется, прошла целая вечность, но она даже не сдвинулась с места. Ступор? Упрямство? Последним он сам ее наградил, ведь так? Ведь Шеви – дар ему свыше. Разве может он ей причинить вред? Сможет? Он не хочет знать ответ. Потому, что уже знает…

- Какого дьявола ты еще здесь? – с рыком, едва балансируя на грани между рассудком и безумием. – ПОШЛА ПРОЧЬ!!! – заставляет себя оторваться от близости к ней и направляется в электрощитовую.

Он сделает все сам. Он пока может. Он сможет…

Вот он, нужный щиток. Поднять рычаг – отключить блокировку, открыть двери - выпустить добычу. Охота закончена. Все живы. Пока. Дин закрывает глаза и прислоняется лбом к стене. Холодный камень помогает расслабиться, собраться с силами. Нужно придумать план. Нужно придумать, как запереть себя или уничтожить, если это вообще возможно. Но сначала другая задача. Ну же, давайте, выбирайтесь отсюда.

Звук тяжелой двери ни с чем не спутаешь. Один – открыли, вышли на свободу, два – закрыли, здесь только он. Надеюсь, у вас хватит ума свалить. Дин прислушивается. Вокруг тишина. Кажется, он действительно в бункере один. 

Вот и все. Винчестер вновь врубает блокировку, полную – всю, о которой только знает. А затем разносит щиток и все рычаги. Если это и не удержит его внутри, то хорошенько задержит. Остается лишь надеяться, что Сэм найдет выход. Из всех них только он сможет справиться. Дин устало опускается вдоль стены на пол.  Закрывает глаза и несколько мгновений не чувствует ни-че-го.

Чонин никогда в жизни не думал, что готовка способна довести до нервного срыва. Но сегодня он убедился в этом лично.
С тех пор, как их группу расселили по двое, и они с Чаном обзавелись своим тихим уголком, где никто не создавал хаос и бардак, ему хотелось чем-то порадовать хёна. Поэтому идея приготовить к ужину жареный рис с кимчи казалась достаточно милой.
Вообще-то, их лидер не был ярым любителем острой пищи, но Чонину очень уж хотелось, чтобы хён полюбил их национальную, корейскую кухню в натуральном, остром виде, которая согревает сердце так же, как и язык. Но, кажется… он слегка недооценил силу кимчи.
Его везения хватило ровно на хорошо сваренный рис. Конечно, ведь было бы странно, умудрись он не справиться даже с рисоваркой. Но вот потом..
На сковороде рис начал взрываться, как салют, комок кимчи вдруг сбежал, разбрызгивая красноватые пятна по полу, словно художник-абстракционист, потерявший кисть.
Потом он потянулся за солью, задел локтем бутылку с соевым соусом, та покачнулась, замерла на грани и, конечно же, решила упасть. Соус растёкся по столешнице, тоненькой струйкой полился на, и без того разукрашенный, пол и задел край фартука парня, обосновавшись там выразительным пятном. Он вытер руки о полотенце, которое тут же стало полотенцем сомнительной репутации, и оглядел кухню, которая теперь больше напоминала поле битвы, чем место для готовки.
— Эм… оригинально, — пробормотал Чонин.
И именно в этот момент дверь общежития тихо щёлкнула… и Чан вошёл.
Сердце Чонина ёкнуло, то ли от страха, то ли от предвкушения реакции старшего. Но, стоило Чану появиться в дверном проёме, макнэ внутренне похолодел.
Раньше он думал, что лицезреть Чана после долгого рабочего дня — это что-то трогательное или уютное. Но сейчас он видел его лицо, которое сначала было спокойным, а затем постепенно превратилось в смесь лёгкой тревоги и плохо подавляемой ярости, и понимал, что «спасибо, очень приятно», он вряд ли сегодня услышит.
— Привет, Чан, — Ян попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, словно у нашкодившего ребёнка, который всё ещё надеялся, что его не отругают. — Я… приготовил для тебя ужин. Это жареный рис с кимчи.
Чан редко злился по-настоящему, и практически никогда на участников своей группы. Но когда подобное случалось, даже мемберы, которые были ему ближе всех, старались держаться на расстоянии, потому что гнев австралийца был сродни урагана Катрина, сметающего всё живое на своём пути. Чонин никогда не признался бы в этом вслух, но в такие моменты он ужасно боялся Чанни-хёна, и, поэтому, сейчас разрывался между желанием бежать, не оборачиваясь, и надеждой, что он ошибся в оценке настроения своего старшего.
— Я.. я думал, что тебе понравится, — продолжил он, неуверенно и слегка запинаясь, — но если тебе не понравится — я… э-э… мы могли бы заказать доставку?
Всё веселье и азарт внутри младшего развеялись, будто и не было, уступая место удушливому ощущению обиды и чего-то ещё. Чонин не мог дать этому название, опуская глаза в пол и тратя все силы на то, чтобы не расплакаться от разочарования. Он совсем не так представлял себе сегодняшний вечер.
Глубоко вдохнув и выдохнув, он всё же нашёл в себе смелость поднять взгляд и ещё раз оглядеть результаты своих стараний: соус на полу, лёгкий дымок, поднимающийся вверх от сковороды с видом «я здесь ненадолго, но эффектно».
— Я просто хотел тебя порадовать, — сказал он тихо, но абсолютно искренне. — А кухня… Я уберу, тебе не стоит так беспокоиться…
В конце-концов, никто не умер. С чего вдруг такая шумиха? Впервые ли Ян Чонин что-то разбивает, ломает или портит? Да к чёрту всё. Не готовил – не стоило и начинать. Пусть хён покричит, если хочет, я всё выброшу к чертям, уберусь и жизнь вернется на круги своя. Подумаешь, хотел сделать приятное. Не велика заслуга…
С этими мыслями, намереваясь спустить все результаты своих трудов в мусор, Чонин взялся за ручку небольшого ковшика для соуса, и практически сразу, ойкнув, уронил его, добавив в накалённую атмосферу мелодичный перезвон метала.
- Да что б тебя.., - выругался он, досадливо прижимая к груди обожженную ладонь.

...Ему нравится эта невольная анестезия: под ней яркие эмоции угасают, точно покрытые коркой льда, решения принимаются проще, а сны - практически не снятся: Ксавье видит отблески теней на стене в пещере, но выход - в сумраке и тупике, и сноходские сирены больше не зовут его с собой.
Он рисует больше, и чаще - натуралистические этюды. Даже Бьянке рисует портрет, и в тот момент ему примерно все равно на все ее попытки флиртовать. Он замечает их, но чувствует себя - отгороженным от всех, бесконечно далеко. И в этом - ему хорошо.

Мгла накрывает примерно на третьи сутки. Он не слышит сирен: его Сайлент Хилл повадился входить без предупреждения и спроса, только по ту сторону закрытых век его ждут когти, и всполохи огня, и леденящий душу вой, и чьи-то крики, и боль, и боль, и боль. Он просыпается с ней и засыпает, и в конечном счете - боится засыпать. Держится на чистом упрямстве, сбегает от соседских любопытных глаз и непрошенной заботы; забывается в нарисованном пожаре, в мешанине призрачных посланий. Пробует поспать в старой теплице, но сны минуют любые замки и утаскивают его в персональный ад: Ксавье кажется, что он проскребает ногтями на столе бороздки, пытаясь не упасть в эту зубастую тьму.
Но когда он повторно приходит к Кинботт, они говорят все о тех же эмоциях и проблемах с отцом, и Ксавье очень мило улыбается и уводит диалог в сторону будущего и жизненных выборов. Это важнее, в конце концов, того, что снится ему. Подумаешь, разовый кошмар, честно слово, с кем не бывает, и вовсе не пытается с ним некая архетипическая Тень поговорить, это все домыслы, право слово.
Но на выходе из чужого кабинета, здания, он задумчиво переступает с ноги на ногу и открывает карту на смартфоне, бездумно забивая поиск по городку. Мысль о легком снотворном все сильнее пускает свои корни в его измученном, разорванном на части сознании.
Это вредно, говорят, для сноходцев, только если не пытаться намеренно войти в транс, зайти глубже, увидеть дольше, ему же - Зелья без сновидений бы - просто поспать.
Но вместо аптечной он толкает дверь в то же самое кафе и окидывает взглядом барную стойку. Галпин, кажется, тут поселился.
Он усмехается сам себе и, встряхнув головой и выждав очередь, просит латте. Ореховый, конечно. На вынос.

И это становится почти традицией. Он приходит раз в неделю, чаще отвечает с собой, чем навынос; спит спокойно пару ночей, а потом - терпит, отчего-то терпит, невольно обводя в календаре среды в красный круг.
Что-то ломается в нем где-то полтора месяца спустя. Аякс зовет его с компанией прогуляться, он согласно  кивает: в Неверморе становится все сложнее, и не объяснить же это им, и себе признать-то тяжело. Они, кажется. идут на какой-то фильм, а потом заваливаются во все то же самое кафе. И Ксавье впервые обнаруживает, что латте у Селены совершенно другой, и анестезии после него - нет. Дело ли в чужих гипнотизирующих пальцах, или в содержании горячего напитка, только его едва хватает выдавить из себя благодарную улыбку и отчего-то мысленно зачеркнуть пятницы в календаре.
И в следующий раз вместо привычного "с собой" он сбивает заезженные алгоритм немного неуверенным, словно бы неверящим, что действительно просит это в здравом уме и трезвой памяти, "Здесь".