Эйми почувствовала его горячее дыхание у самого уха. «Пойдём в номер, принцесса?» — и от этого низкого, хрипловатого голоса по телу разлилось тепло, которое смогло перекрыть даже холод скверны.
Она подняла глаза. В полумраке забегаловки его лицо казалось высеченным из тени и света — резкие скулы, тяжёлые веки, взгляд, подёрнутый хмелем, но всё ещё цепкий. Он смотрел на нее. И от этого взгляда сердце начинало колотиться быстрее.
Где-то в груди тонкая ниточка связи запульсировала чаще и она знала, что он это чувствует. Знала, что бесполезно притворяться. Не перед ним. Не сейчас.
Она вспомнила ту ночь, когда они оказались окружении оскверненных. Вспомнила, как он лежал на земле — огромный чёрный фамильяр, истекающий кровью, прикрывающий её тело своим. Вспомнила больничную палату, запах антисептиков, его бледное лицо на подушке. Вспомнила, как сидела у его койки и считала часы до пробуждения. Как впервые за долгое время молилась, не Богу, в которого не верила, а просто в пустоту, в мироздание, во что угодно, только бы он открыл глаза. Тогда она даже не вспомнила о «никогда больше». Тогда она готова была на все лишь бы он проснулся.
А потом был тяжёлый разговор. Тот самый, через пару недель после выписки. Она тогда сказала ему про скверну — тихо, глядя в пол, ожидая, что он отступится. Да, от нее зависила и его жизнь, но… он не осудил и даже не накричкл на нее.
И вот теперь он стоял перед ней, пьяный, уставший, и спрашивал, пойдёт ли она в номер. Имей очень хотелось просто сказать «да». Просто идти туда, куда шёл он. Просто наконец-то быть собой.
— Ты пьян, — выдохнула она, но голос прозвучал мягче, чем ей хотелось бы.
Музыка окончательно стихла. Кто-то зааплодировал музыкантам, кто-то заказал ещё по кружке, где-то звякнуло стекло. А они всё стояли посреди танцпола — двое посреди дыма, шума и чужих жизней. И Эйми вдруг остро, до боли осознала, как сильно этот человек врос в неё. Не через сшивку, а через что-то более древнее, более настоящее. Через то, что было между ними с самого начала, ещё до того, как она испугалась и сбежала в объятия Томаса.
Эйми взяла ег за руку. Молча. Просто взяла и повела к выходу. Он почему-то даже не пытался сопротивляться. Эйми только бросила короткий взгляд через плечо — туда, где у барной стойки всё ещё стояла та светловолосая официантка. Девушка смотрела им вслед, и в её глазах читалось что-то среднее между обидой и пониманием. Эйми ничего не почувствовала по этому поводу. Совсем ничего. Во всяком случае она себя в этом убедила.
Улица встретила их сыростью и туманом. После душного, прокуренного зала воздух показался ледяным — или, может быть, это скверна снова напомнила о себе, пробежав холодной волной откуда-то изнутри. Эйми поёжилась, но не сказала ни слова. Тайлер всё ещё держал её за руку. Его рука была теплой, большой и надёжной. Он вышел чуть вперед нее, когда они покинули помещение.
Вывеска мотеля мигала вдалеке.
Они прошли мимо ржавых почтовых ящиков, мимо облезлого рыжего кота, который сидел на крыльце и лениво щурился на проходящих. Тайлер толкнул входную дверь — та поддалась с тяжёлым скрипом. Изнутри пахнуло сыростью, старой древесиной и чем-то кисловатым, что Эйми снова предпочла не опознавать.
Лестница на второй этаж была узкой, с вытертым ковровым покрытием, которое когда-то, возможно, было красным, а теперь неопределённо-бурым. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался в висках. Эйми считала ступени машинально — раз, два, три... — просто чтобы занять чем-то голову. Чтобы не думать о том, что они останутся в этом номере вдвоём. Снова вдвоём. После всего.
Коридор второго этажа был длинным и тускло освещённым. По обе стороны тянулись обшарпанные двери с медными цифрами, которые потускнели от времени. Где-то за одной из них работало радио. За другой слышался чей-то сухой кашель. Из-под третьей пробивалась полоска света.
Тайлер остановился у двери с номером двенадцать. Достал ключ и отпер замок. Тот поддался не сразу. Дверь отворилась с протяжным, ноющим скрипом, и Тайлер шагнул внутрь первым, привычным движением нашаривая выключатель.
Эйми замерла на пороге.
Номер был... маленьким. Даже не так — крошечным. Кровать на полторы персоны, застеленная покрывалом в цветочек, который выцвел от бесконечных стирок. Тумбочка с облупившимся лаком и лампа с жёлтым абажуром, на котором темнело пятно от перегоревшей когда-то лампочки. Узкий шкаф с перекошенной дверцей. Окно, задёрнутое тонкими светлыми занавески, через которые проникл свет улицы. На стене висела картина с изображением горного пейзажа, которая, казалось, висела здесь с момента постройки мотеля и пережила всех его постояльцев.
Пахло пылью, старым деревом и едва уловимо лавандовым мылом. Не так плохо, как она ожидала. Но и не так, чтобы хорошо.
Эйми медленно перешагнула порог. Дверь за её спиной закрылась с тихим щелчком. Они остались вдвоём. Одни. В крошечном номере с одной кроватью, посреди туманного нигде.
Она обхватила себя руками за плечи — не столько от холода, сколько от странного, незнакомого чувства. Не страх и не смущение.
— У нас одна кровать, — сказала она тихо. Констатировала факт. Просто чтобы прервать затянувшееся молчание.
И тут же поняла, как глупо это прозвучало. В голове сразу мелькнули те воспоминания, которые она всегда пыталась стереть. Правда, безуспешно. Тепло его губ. Тяжесть его рук. Обещание, которое они дали друг другу перед рассветом: «Никогда больше».
Она помнила. Слишком хорошо помнила. И сейчас, стоя в этом крошечном номере, чувствовала — «никогда больше» трещит по швам. Так же, как трещала их сшивка, не выдерживая напора истинной связи.
Эйми медленно сняла промокшее пальто и повесила его на спинку единственного стула. Туфли, безнадёжно испорченные дорогой, скинула у порога. Прошла к окну, чуть отодвинула занавеску. За мутным стеклом не было ничего, только туман, только размытый свет фонаря, только бесконечная сырая ночь. Она смотрела в эту пустоту и думала о том, что завтра они снова поедут дальше. Что где-то там, в конце пути должен быть лекарь, который может её спасти. А может, и не спасёт. И тогда всё это — поездка, мотель, танец в прокуренной забегаловке, его пальцы на её талии, его голос у самого уха — всё это окажется последним.
От этой мысли ей вдруг стало очень спокойно. Потому что, если это последнее — оно того стоило. Она повернулась к Тайлеру и посмотрела на него долгим, внимательным взглядом, так, как не позволяла себе смотреть раньше. Без масок. Без высокомерия. Без страха.
— Я рада, что ты здесь, — сказала она просто. — Я имею в виду... со мной. Спасибо.
